d_m_vestnik (d_m_vestnik) wrote,
d_m_vestnik
d_m_vestnik

Category:

Петр I. Черты личности. Очерк Н.Н. Фирсова. 1916г.

Начало

Интересы России, русского народа были для Петра исключительными, единственными интересами, ради которых он жил и работал «в поте лица», «не покладая рук»; почему на первые места в государстве он ставил русского человека, своего, а не чужого, хотя бы свой и не был вполне подготовлен к порученному ему делу; знающего же и способного «немца» привлекал лишь на второстепенную, «техническую» должность. [C. 17]

Петр был продуктом русской почвы, местных условий; но впечатления, которые он получал от этих условий, он комбинировал по своему, сообразно со складом, свойствами и настроением своего ума и с возникавшими в нем яркими образами, шедшими в конечном счете из западноевропейской культурной среды. Так, например, самое показное дело Петра — заведете постоянной европейского типа армии и флота — было определенно намечено раньше и имело уже прецеденты в ближайшем прошлом, но осуществлено оно было Петром вполне оригинально, по-петровски: царь из детской юношеской игры вывел это дело и, как бы продолжая играть, принял личное страстно-деятельное участие в утверждении и развитии этого дела, превращаясь то в бомбардира, то в барабанщика, то в капитана, то в корабельного плотника, то в матроса, шкипера, адмирала. При крайней живости, восприимчивости и возбужденности ума, при способности с изумительной быстротой и находчивостью усваивать всякое дело и чувствовать себя свободно на всякой общественной ступени Петр вносил ту же ненасытную личную заинтересованность и в насаждаемую в России фабрично-заводскую промышленность; он стремился прежде всего сам усваивать всякое техническое производство и тем показать личный пример. Этою чертою и данная отрасль государственной деятельности Петра, несомненно тоже примыкающая к предшествовавшим программам и опытам, отличается от этих последних подобно тому, как сам Петр, марширующий с солдатами, работающий на верфи, приобретший массу технических навыков, усвоивший множество ремесел, считавший себя даже хорошим дантистом, отличается от предшествовавших ему русских государей.

Необъятная энергия, порождаемая в значительной степени указанным выше характером ума, — это второе, что заста-[C. 18]вляло и заставляет удивляться Петру, который старался всюду поспеть, во всем, начиная со спуска нового корабля или с собственноручного исправления первой русской газеты, духовного регламента, переводов с немецкого и кончая танцами на ассамблеях, — стремился принять личное участие, показать, научить, устроить. Никакое положение, в которое Петр себя ставил по своему желанию, не казалось ему странным, для него неподходящим, ибо ослепительный свет его разумения сразу освещал необходимость и целесообразность задачи, как бы ни была она скромна, а личная склонность к работе и чарующая в царе простота делового, постоянно занятого человека моментально увлекали его к исполнению задачи. При этом его не останавливало ни место, ни время, ни его сан. На одной великосветской свадьбе сделалось душно: распоряжавшийся на ней Петр не замедлил сейчас же собственноручно выставить окно принесенными, по его приказанию, инструментами. Точно так же легко и свободно, когда сделалось душно в московской азиатчине, он выставил или, по более решительному (хотя и несколько менее соответствующему действительности) выражению поэта, «прорубил окно в Европу». У Петра, при головокружительной быстроте, с какой он переходил к новым представлениям, новому строю мысли, к вновь навертывающемуся делу, не было ничего заветного в том, что он оставлял позади себя. Он привык смотреть вперед, но отправлялся он несомненно от наличных условий, его подталкивавших и наводивших его мысль на ближайшие и отдаленнейшие перспективы.

События, пережитые Петром в детстве и юности во время борьбы с сестрой, центром коих явился государственный центр Москва, могли только создать в душе победителя антипатию к этому крамольному городу. Действительно, в его древнем Кремле нельзя было считать себя в полной безо-[C. 19]пасности; это в свое время остро почувствовал Иван Грозный, когда оставил кремлевские стены и засел в Александровской Слободе за ее стенами, примыкавшими к дремучему лесу, а не к дышащему изменой и мятежом громадному городу. Петр в большей мере, чем Грозный, мог чувствовать себя неловко в Кремле, в котором он избегал жить. Но после бегства к Троице не мог он быть спокойным и в Преображенском, обильно политом кровью его врагов. А потому, как только его оружие доставило ему финское побережье со вновь строившимся там, по его собственной инициативе и плану, городком Петербургом, то он не преминул сейчас же перенести туда свою резиденцию, без сожаления заменив старый государственный центр в точном смысла этого слова, город, лежащий именно в средине народного организма, новым, условным центром — сбоку этого организма, почти оторванным от него, но примыкающим к морскому простору, куда открывался всякий выход. И к этому условному государственному центру Петр не усумнился притянуть всю великую, раскинувшуюся на многие тысячи верст на Восток, страну... Своим гениальным взором окинув эту страну из края в край, он понял, что она не откажется признать новый центр, — и Петр вполне проникся новыми ассоциациями идей, связанными с перенесением столицы к Балтике.

Аналогичным психологическим процессом, надо думать, сопровождалась и замена патриарха духовной коллегией, св. Синодом, с полным юридическим подчинением церковного правительства светскому.

Старо-московское ультра-ортодоксальное содержание мысли и самый строй мышления не подходили к той иноземной атмосфере, которою дышал Петр, — и он, усматривая каким тормозом для его начинаний явится все московское мировоззре-[C. 20]ние в лице властного его представителя патриарха, вспоминая о тех затруднениях, какие доставил его отцу патриарх Никон своими папистскими домогательствами, — с особенною любовью сосредоточился на новых для него протестантских представлениях о взаимных отношениях государственной и церковной властей, страстно впитал в себя и присвоил себе эти представления, которые не только легли в основу Духовного Регламента и указа о монашестве и монастырях, но и послужили идейной базой жгучей ненависти и презрения Петра к монахам, «бородачам», коим он обещал «очистить» «путь к раю хлебом и водою, а не стерлядями и вином». С таким сарказмом относясь к черному духовенству, Петр считал его «корнем» «многаго зла»... Этому «злу», испытанному с детства и омрачившему всю жизнь Петра, лишившему его первенца-сына, Петр противопоставлял не один застенок и плаху: против «зла», как бы в оправдание пролитой в борьбе с ним крови, он выдвинул тот созданный им ряд новых и притом возвышенных умственных ассоциаций, господствующей идеей которого была идея «отечества». «Враги» «пакости» Петру устраивали «демонския», он их казнил, но не столько ради себя, сколько ради «отечества», явившегося, таким образом, в его сознании щитом, которым он прикрылся от человеческих обвинений и терзаний своей совести. И чем дальше шло время, тем сильнее сживался он с идеей «отечества» и проникался бескорыстной любовью к нему, которая все более и более воодушевляла его к работе на государственную и народную пользу и заставляла притягивать к этой работе всех подданных без различия сословий, религий и народностей. Ни один из его предшественников не прилеплялся так к идее отечества и к тем представлениям, которые вытекали из этой идеи. Доминирующим из них было пред-[C. 21]ставление о том, что царь — первый работник и слуга государства. Думая так, Петр смело встал близко к остальным работникам и слугам, к войску и народным массам, рядом с ними, — а в этом причина, почему, несмотря на то что многие петровские указы «писаны как будто кнутом» (Пушкин), страна примирилась с Петром и назвала его Великим. Ради отечества Петр казнил, заводил армии, строил корабли, был плотником и матросом, усердно собирал копейку — «артерию войны». Думая об отечестве, он мечтал о его великом будущем, когда государство русское явится не только сильным и богатым, но и высоко-культурным, когда в нем будут процветать наука и искусство. Ряд таких ассоциаций не менее был свойственен Петру, чем чисто ремесленные его представления и вкусы: своим живым, остро-проницательным умом он оценил значение и теоретического знания, просвещающего ум и расширяющего его горизонты, и значение искусств, лишь украшающих жизнь, без какой-либо иной, прикладной, утилитарной цели. Донесшаяся до потомства его беседа о движении наук, его заботы об учреждении Академии Наук, о переводе книг теоретического научного и философского содержания, о составлении русской истории и в частности истории его времени, переписка с Лейбницем и разные сношения с выдающимися представителями ученого западноевропейского мира, покупка анатомических и зоологических коллекций, учреждение Кунсткамеры или музея «раритетов» для публики, привлекаемой сюда угощением, и тому подобные факты неопровержимо доказывают, как широк был размах рождавшихся в уме Петра планов о работе для преуспеяния любимого им отечества. Зоркая мысль и наблюдательность развили в Петре и присущий ему от природы эстетический вкус, и в бытность свою за границей, работая на верфи, бегая по фабрикам, посещая анатомиче-[C. 22]ские, зоологические и другие ученые кабинеты, Петр не прошел своим вниманием и картинные галереи, результатом чего было приобретение картин, преимущественно фламандских и брабантских. Искусство должно было сыграть свою цивилизующую роль в будущей культурной России, которая столь ярко грезилась Петру, что он как бы лично переносился в нее; во всяком случае, несомненно, что в своих думах, о которых мы можем догадываться по начатым или только намеченным, чисто культурным его насаждениям, Петр значительно опережал свою эпоху. <…> Петр, будучи сыном своей эпохи, человеком грубым и неряшливым, обходившимся большею частью без ножа и вилки, которому было в обычай прямо перебросить рукой пищу угощаемому на противоположный конец стола, или на водах так лечиться, что с воды, по его словам, «брюхо одуло», или, наконец, допускать крайнюю грязь в отношениях и переписке со своей супругой Екатериной, однако был убежден в необходимости изменить обычаи к лучшему и радовался тому, что «очередь» усвоения наук, искусств и образа жизни просвещенных народов дошла до России. Лучшими сторонами своего ума и характера Петр был государственным человеком будущего, не величавшимся своим высоким положением, а смотревшим на него, как на удобное поприще для труда на общее благо. «На подписях, — писал Петр одному из своих сотрудников, — пожалуй, пишите просто, также на письмах, без великого». Труд, дело были для Петра на первом плане: всех он звал на работу, показывая собой пример и проявляя при этом самую широкую веротерпимость — черту, тоже не свойственную его предшественникам и большинству общества его времени: «По мне будь [С. 23] крещен или обрезан — едино, лишь будь добрый человек и знай дело», — писал он. Его идеи и цели были шире его деятельности, по необходимости суженой бурными и трудными внутренними и внешними условиями и событиями эпохи. Словом, смело можно сказать, что Петр велик не только тем, что он сделал, но еще более тем, что он намечал, но чего сделать он или не успел, или не мог, по неблагоприятным условиям исторического момента и по условиям его личной жизни.

Жизнь, испорченная с самого начала, портилась и потом. Сам Петр своим необузданным темпераментом поведения способствовал этой порче, начавшей выражаться в тяжелых болезненных припадках — физических и психических. Временами, в критические минуты, нервы, находившиеся в постоянном напряжении и возбуждении, по-видимому, испытывали страшное переутомление и Петр впадал в отчаяние, как это случилось с ним при Нарвском поражении и на Пруте; но свойственная ему богатырская энергия, как следствие его сильного и находчивого ума, брала верх над упадком духа — Петр выпутывался из беды, еще усиленнее принимаясь за работу и за свои бурные, освещаемые фейерверками и пушечными выстрелами — развлечения... Однако с течением времени начались длительные недомогания, а неудержимый гнев, посещавший Петра, стал сопровождаться не только дрожанием головы, но и ужасными эпилептифорными припадками (один из коих видел Юст Юль в 1710 г.), ближайшим предвестником которых было судорожное подергивание рта и которые сопровождались страшною головною болью; лишь его супруга Екатерина была способна умелым обращением с ним предотвращать припадок безумного гнева и тем спасать окружающих иной раз от несчастных его последствий, а самого Петра от следовавшего за припадком [C. 24] тяжелого недомогания. Такого рода припадкам, свидетельствующим, в какой серьезной мере было подорвано физическое и психическое здоровье Петра, обыкновенно предшествовала меланхолия, возникавшая у него от навязчивого представления об опасности, угрожавшей его жизни, — естественный результат страхов, которых он натерпелся в детстве и юности и которые повторились и в зрелом возрасте. Оглядываясь назад, он видел в своей жизни одни беды, и в печальное для него время следствия над сыном Петру стало жалко самого себя, столько вытерпевшего: «Едва ли кто из государей, — говорил он однажды в такую минуту Толстому, — сносил столько бед и напастей, как я. От сестры был гоним до зела: она была хитра и зла. Монахине несносен: она была глупа. Сын меня ненавидит: он упрям». Петру было очень тяжело в такие минуты: весь обрызганный кровью, он видел, что и в дальнейшем предстоит кровь, ибо, очевидно, нет конца «бедам и напастям». «Страдаю, — жаловался этот сильный человек, — а все за отечество»... Последнее оставалось единственным утешением и оправданием. Но и это утешение оказалось непрочным. Под конец жизни Петру суждено было испытать чувство одиночества в своем служении отечеству. Тщетно призывал он к бескорыстной службе государству, тщетно рассыпал ужасные удары вокруг себя по казнокрадам и всяким недобросовестным служакам, призвав на помощь топор и виселицу и рассчитывая, что если слуги государства не привыкли служить ему за совесть, то будут служить за страх: ничто не действовало... Нечего и говорить о повседневном воспитательном орудии — знаменитой дубинке; о недействительности этого средства поведал сам Петр, сказав: «Кости точу я долотом, а не могу обточить дубиною упрямцев». В числе их был и Меньшиков, к которому Петр долго чувствовал слабость, [C. 25] «род недуга», и которому, вопреки своему правилу, долго спускал нечестное собирание «трезоров» (сокровищ — кн. Куракин). Но тот не унимался и, наконец, вывел Петра из всякого терпения. Одновременно с открывшимися в 1724 г. большими злоупотреблениями бывшего друга Петра и его жены, открылись обман и измена в самом царском доме: провинилась пред Петром его вторая супруга, им коронованная (7 мая 1724 г.). Немудрено, что Петр окончательно потерял веру в людей, даже в самых близких, пришел к сознанию безнадежности своего одиночества и впал в отчаяние. Но это был уже последний момент его жизни. Такой человек не мог жить со скрытым в душе отчаянием — и он умер (28 января 1725 г., в начале 6-го часа по полуночи, на 53 году от роду). Об отчаянии же Петра мы догадываемся по тому, как он умирал. По-видимому, в эти минуты Петр опять и теперь в последний раз потерялся настолько, что не совершил самого важного дела, какое оставалось государю сделать пред кончиной, — не назначил себе преемника. Очевидно, кровавая, нетрезвая и отягченная трудами, заботами и гигантскими замыслами жизнь вызвала весьма сильную и выразительную реакцию во время последней болезни: ослабев телом, царь Петр пал и духом.

Говорят, когда к умирающему Петру явились два архимандрита из Чудова монастыря и «стали его увещать», то царь, столь не любивший при жизни «бородачей», в этот миг сделал знак, чтобы его приподняли и, возведши очи вверх, произнес засохлым языком и невнятным голосом: «cие едино жажду мою утолит; сие едино услаждает меня». Верный, хотя и строптивый сын православной церкви, Петр смягчился и как бы примирился с нелюбимыми им ультраортодоксальными тенденциями; ибо в этот страшно мучительный для него, предсмертный момент единственный раз в жизни он [C. 26] смотрел уже не вперед, а вверх и там видел престол Всевышнего, а не русский императорский престол, который потому и ускользнул из сферы воли Петра (так высоко им поставленной в приложении именно к этому вопросу) — и был оставлен на произвол случая.

Некоторые источники и пособия. «Архив князя Куракина», т. I — «Гистория о царе Петрe Алексеевиче»; Письма и бумаги Петра Вел.; Духовный регламент; указ о монашестве и монастырях; «Правда воли монаршей»; Фоккеродт: Poccия при Петре Великом (Чтения Общ. Ист. и Др. Российск., 1874 г. кн. 2); Записки И.И. Неплюева; Джон Перри: «Состояние России при нынешнем царе»; Сборн. И. Р. И. Общ., т. XXXIX; Вебер, «Das veränderte Russland»; Пушкин — Материалы для истории Петра Великого; Устрялов, «История Петра Великого»; Погодин, «Семнадцать первых лет в жизни Петра Великого»; Забелин, «Детские годы Петра Великого» (Опыты изучения русских древностей и истории); Пекарский, «Наука и литература в России при Петре Великом». Соловьев. «История России», тт. XIII—XVIII; его же: «Чтения о Петре Великом»; Ключевский, «Курс», ч. IV и «Очерки и Речи»; Костомаров, Русская история в жизнеописаниях; Фирсов, «Петр Великий, как хозяин», «Правительство Московской России и Петр Великий в их отношениях к торгово-промышленному классу»; Е. Шмурло, «Петр Великий в оценке современников и потомства»; Валишевский, «Петр Великий»; Нагуевский, «Петр Великий в Карлсбаде»; А.И. Успенский, «Императорские дворцы». [C. 27]

Источник

Tags: история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments